Цвет:
Размер шрифта:
а
а
а
Интервал:
Изображения:
Вкл
Выкл
Rus
Eng
Все разделы

Путь к профессиональной свободе: интервью с психологом из Израиля Мариной Александрович

Выпускница УрГПУ Марина Александрович уже 14 лет работает детским психологом в Израиле. Во время ее визита в университет мы побеседовали с ней о том, как ей живется и работается в другой стране.

IMG_5198.JPG

— Марина Геннадьевна, в каком году Вы окончили УрГПУ?

— Я выпускница самого первого набора факультета психологии УрГПУ, поступила в вуз в 1997 году. Нас было всего 35 человек. Окончила университет в 2003 году, потому что по семейным обстоятельством уехала в Израиль, и мне пришлось перевестись на заочное отделение.
Вообще я с 7-го класса хотела заниматься психологией. Между УрГУ и УрГПУ выбрала педагогический университет, и ни разу об этом не пожалела, хотя родные не одобрили мое решение. Я была на днях открытых дверей в том и другом вузе, и это определило мой выбор. Пришла на этот факультет и была рада, что попала в команду таких преподавателей. Андрей Энгельсович Пятинин (на тот момент декан факультета психологии), Светлана Алигарьевна Минюрова ( которая так же на протяжении всех лет обучения была научным руководителем моих курсовых работ и итоговой дипломной экспериментальной работы), Смирнов Александр Василевич, Светлана Дмитриевна Воробьева, Лариса Геннадьевна Каныгина, Светлана Геннадьевна Крылова, Вениамин Валентинович Колпачников и другие педагоги, преподававшие в то время, так нас заразили психологией, что до сих пор мы никак не можем от этой «заразы» избавиться. Преподаватели сами готовили нам посвящение в студенты, мы вместе с ними ходили в турпоходы, пели песни под гитару. Они были не преподаватели, а наставники. Андрей Энгельсович нас очень строго отчитывал, если мы пренебрежительно относились к изучению непрофильных предметов, говорил, что психолог должен разбираться в разных вещах, и не меньше, чем на «4», троечники для него не существовали. Ему было важно сформировать у нас собственное мнение, основанное на профессиональной базе. Должно быть сочетание личностного развития и глубоких знаний. Наши наставники формировали в нас личности, и это их большая заслуга. 

— Вы считаете, что получили достойное образование?

— Да, я поблагодарила Светлану Алигарьевну, когда встретилась с ней. Я работаю второй десяток лет, и до сих пор использую багаж знаний, который получила во время учебы. Конечно, я много учусь. Я постоянно должна повышать свою квалификацию, посещать как минимум два курса в год. Раз в три года мы должны обновлять диагностический материал. Методики коррекционного обучения постоянно меняются. Я посещаю все семинары Ассоциации особых детей, так как не могу быть специалистом в данной области без постоянного обучения. 

— Насколько сложно было адаптироваться к жизни в другой стране?

— Когда я приехала жить в Израиль, я не верила, что буду работать психологом. Но твердо решила от профессии не отрекаться и пройти все необходимые экзамены и подтверждения. И параллельно выбирать другую профессию, если не получится с психологией. Я устроилась работать в детский лагерь. Оказалось, с детьми легче всего освоить язык, потому что они искренние, включают тебя в разговор, и ты с ними не стесняешься говорить неправильно. Когда они тебя любят, они прощают языковые ошибки и естественно обучают тебя языку. Работа в лагере помогла мне адаптироваться и лучше узнать детей этой страны. 

— Вы увидели разницу в воспитании?

— Разница есть. В Израиле детей любят, а потом уже воспитывают. В российских семьях наоборот. На первом месте стоят требования. И тот, и другой подход — это крен в воспитании. Там и там есть минусы и плюсы. Я всегда мечтаю взять два подхода и перемешать, чтобы получилась золотая середина. В Израиле есть проблема с выставлением рамок. У евреев долго не было страны, и когда они начали ее строить — это было максимальным счастьем. Считается, что детей ни в чем ограничивать нельзя, они должны самореализовываться, и это хорошо, потому что не важно, что ребенок делает, продуктами его творчества всегда будут восхищаться. В лагере я узнала изнутри, какие здесь дети. Психолог не целый день общается с ребенком. А здесь был опыт близкого знакомства с детьми Израиля. И это мне помогает в работе.

— Ваш диплом был подтвержден в Израиле или пришлось переучиваться?

— Год у меня заняло подтверждение диплома, изучение языка. Истории есть разные, но на нашем курсе было много часов психодиагностики, психотерапии, и на это в других странах смотрят: только на профильные предметы. Там высшее образование узкоспециализированное, в университетах нет физкультуры и прочих общеобразовательных дисциплин. На удивление, диплом был подтвержден, мне дали разрешение работать психологом в Израиле. Меня прикрепили к муниципальной службе, где я должна была показать базовые навыки по психологии и знание языка. Меня взяли по программе для психологов-репатриантов на один год, министерство репатриации оплачивало мою ставку.
Первый год был очень тяжелым — я работала по 12 часов. Первые 3 года осваивала по 5-6 курсов ежегодно (вместо обязательных двух). Много училась, посещала курсы, которые я знаю, чтобы изучить все это на иврите, войти в профессиональный язык. Молодым психологам оплачивается до 200 часов курсов повышения квалификации в год. При университетах в Хайфе, Тель-Авиве, Иерусалиме есть школы высшего дополнительного образования для психологов. Мы слушаем академические курсы, основанные на экспериментах, новейших разработках.
Через год, если психолог отвечает требованиям, то есть владеет индивидуальной психотерапией, детским, семейным консультированием, психодиагностикой, строит коррекционные и профилактические программы в системе образовательного учреждения, его берут на постоянную работу. Так случилось и со мной.

— Что это за муниципальная служба?

— В Израиле система отличается от российской. В каждом городе есть муниципальная психологическая служба. В зависимости от количества жителей города устанавливается штат психологов. В городе Акко на севере Израиля, где я живу, на 55 тысяч жителей в службе работает 22 психолога. У нас очень своеобразный коллектив — здесь есть психологи, приехавшие в Израиль из Германии, Аргентины, Италии и других стран. Поэтому очень интересно. В каждой стране есть своя специфика. Мы аккумулируем весь опыт. Когда ты приехал со своим багажом знаний и хочешь изучить то, что практикуется в другой стране, это сочетание дает свои плоды.
Жители города получают услуги бесплатно от 3 до 18-летнего возраста, а дети с проблемами развития — до 21 года. Психологическая служба курирует образовательные учреждения. За каждым психологом закреплены какие-то детские сады, школы. Раз в неделю утром я прихожу в школу, со мной консультируются, предоставляют случаи, которые мы анализируем. В школах штатного психолога нет. Мы советуем, кого из детей направить в службу. Если видим, что в учреждении что-то не так, нужна профилактика, например, агрессии, проводим дополнительную работу. Сейчас я собрала терапевтическую группу детей с отклонениями в поведении. Если мы видим, что ребенок или семья нуждаются в психологическом сопровождении, то они приходят к нам в службу, мы даем консультации, проводим диагностику и терапию. 

— В чем специфика работы муниципальных психологов? 

— Мы занимаемся психологическим просвещением и профилактикой в учреждениях. Если в школе занижена успеваемость, тяжелая эмоциональная адаптация у детей, коллектив выгорает, мы строим программу, проводим корректирующие мероприятия.
Еще одна сфера деятельности психологов муниципалитета — это чрезвычайные ситуации: упала ракета (это наша действительность), сгорел дом, погибли родные. В 2006 году у нас в городе были обстрелы. Сначала в зону заходит служба тыла, потом запускаемся мы, психологи. Ходим по бомбоубежищам в бронежилете и каске, смотрим стрессовые ситуации, оказываем первую психологическую помощь. И потом мы занимаемся выявлением посттравм. Это специфика нашей работы и нашей страны. 

— У каждого психолога есть более узкая специализация?

— В личностном плане каждый психолог выбирает более специализированную область. Кто-то работает с детьми, пострадавшими от насилия. Кто-то — с потенциальными суицидами. Страна Израиль маленькая, там борются за каждого человека. Если в городе 1-2 самоубийства в год среди подростков, это считается высоким показателем. Из-за того, что я единственный русскоязычный психолог в нашей службе, а говорящих только по-русски жителей на севере страны много, и в нашем городе тоже, мне пришлось освоить разные направления зоны риска и работать с русскоязычным населением. Первое время я помогала другим психологам с переводом, но за 14 лет работы я уже сама освоила все эти направления помощи. Сейчас я веду терапевтическую группу подростков с девиантным поведением.
Моя личная специализация — особые дети. Слова «дети-инвалиды» и «дети с ограниченными возможностями здоровья» в Израиле не используются. Только «дети с особыми потребностями» или «особые дети». Я являюсь координатором детей с диагнозом «аутизм» во всем городе. 

— Образование в Израиле инклюзивное?

— Лет 20 назад или больше в Израиле приняли закон об инклюзии, и он очень активно и даже жестко внедряется, особенно в последнее время. Сейчас пытаются расформировать большинство коррекционных учреждений, а детей и специалистов внедрить в школы. Это будет нелегко, потому что коррекционное обучение в Израиле на очень хорошем уровне. У меня был опыт, когда в обычные классы внедряли детей с легкими формами нарушений — с задержкой речи, гиперактивных, с эмоциональными и поведенческими проблемами.
12 лет назад в нашем городе создали инклюзивный детский сад, где на 30 детей было 10 детей с отклонениями в развитии легкой формы. Я являюсь психологом этого садика. Мы с педагогическим коллективом разрабатывали программу, улучшали, и наш детский сад очень эффективно работает. В прошлом году мы получили приз от Министерства образования как лучший детский сад Израиля. И то, что во время учебы в университете мы общались с дефектологами, коррекционными педагогами и осваивали самые разные методики, мне очень помогает. У местных психологов нет понятия о психологии коррекционного обучения. Они изучают психологию развития, но более поверхностно, углубляясь в диагностику патологий. А мое образование мне позволило понять педагогов. Мы с большим удовольствием работали над программой.
Коррекционное обучение в Израиле очень оснащено. Государство в это вкладывает достаточно средств. Подход такой: ребенок должен получить помощь внутри образовательного учреждения. Специалисты из центров развития сами стали выходить в детские учреждения. Ребенок внутри садика получает все услуги, родителям не нужно его никуда водить. Вырабатывается общая линия, общая программа работы всех специалистов. Я работаю с родителями и провожу терапию ребенку. Я знаю, как работает с ребенком логопед и трудотерапевт. Если я вижу, что вербальная сторона малыша не развита, я подключаю других специалистов. Мы выстраиваем программу, можем учить невербальному общению. Идет командная работа, и результаты получаются очень хорошие. 

— Насколько Вы продвинулись в своей профессии?

— У академических психологов есть звания — кандидат наук, доктор. У практических психологов, к которым я отношусь, есть категории. Сейчас я хочу подать документы на категорию супервизора в области детской психологии. К этому ведет очень длинный путь. После окончания вуза выпускник год работает под патронажем супервизора, предоставляет ему отчет о своей работе, получает рекомендацию, и тогда его ставят на учет как психолога определенной области с учетом выбранной специфики. Затем в течение 5–7 лет он двигается в своей области. У меня это была детская психология в системе образования. Молодой специалист проходит курсы повышения квалификации, практикует под постоянным контролем супервизора. Первые пять лет психолог лишен самостоятельности. Работает под очень жестким контролем. Каждую диагностику супервизор перепроверяет, все возникающие вопросы, каждый случай психотерапии обсуждаются. 

IMG_5189.JPG

— Через 5 лет психолог работает самостоятельно?

— После пяти лет работы начинается вторая стадия: снижается уровень супервизии, ты уже считаешься психологом 1 категории, специалистом в определенной области. Но у тебя все еще нет права на подпись под диагностическим заключением, которое супервизор проверяет и подписывает. Но сам процесс твоей работы он уже не контролирует, только результат. Я прихожу к нему, описываю случай и программу своей работы. Он дает одобрение, и в конце работы я отчитываюсь, что проведено и что в итоге получилось.
Первые пять лет ты не занимаешься специализацией, обучаешься действиям в чрезвычайных ситуациях, диагностике, терапии, профилактике. Нарабатываешь общие навыки. После 5–7 лет ты начинаешь выбирать узкую специализацию из того, что тебе ближе всего. Психолог в Израиле не может сразу выбрать узкую психотерапию. Он должен владеть всеми профессиональными инструментами. 

— Через 10 лет работы наконец-то начинается профессиональная свобода?

— 5–7 лет ты специализируешься, потом сдаешь экзамен и затем подаешь документы на категорию супервизора. У нас есть рабочий журнал, который я должна заполнить за все годы работы, отметить, сколько я диагностик провела, по каким проблемам. Это очень подробный отчет по всем профильным программам. Есть стандарт, которому ты должен соответствовать по всем показателям. Плюс к отчету за 14 лет ты добавляешь подробно описанные диагностический случай, терапевтический случай и коррекционную программу, которую в течение хотя бы трех лет внедрял в учреждении. Я предоставила опыт работы в детском саду за 12 лет. Все это рассматривается. Если все устраивает, тебя допускают к экзамену на должность супервизора. 

— Повышение категории предполагает повышение зарплаты?

— Конечно. А, самое главное, — профессиональной свободы. Чем выше твоя категория, тем выше уровень профессиональной свободы, самостоятельности, появляется право разрабатывать, апробировать и внедрять свои наработки. У меня есть еще частная клиника, но я могу себе позволить немного часов работы в ней, потому что задействована во многих проектах. Но первые пять лет ты не можешь работать в частных клиниках, потому что не имеешь права на профессиональную свободу. 

— Работа психолога в Израиле очень жестко контролируется.

— И мне это очень нравится, потому что ты не один в поле воин, ты работаешь в команде специалистов, которые тебя курируют. Тебе выставляют требования к обучению. Это контроль, но он развивающий. В Израиле к современным методикам подходят очень осторожно, должно пройти какое-то время, чтобы новая методика могла быть общепринята.
Еще одна особенность: весь диагностический материал закрыт. Я состою в Ассоциации психологов, каждый год мне присылают новый код для входа на сайт, куда обычный человек зайти не может, вся информация закрыта. Если родитель сомневается в поставленном диагнозе, у него есть право получить еще одно мнение специалиста, но не проводить диагностику самостоятельно 

— Замечательно, что муниципальная психологическая служба бесплатна.

— Да, но 20 муниципальных психологов не могут охватить всех желающих, поэтому какие-то сложные долгосрочные случаи мы отправляем в центры развития. Есть разные программы в отделе соцобеспечения, тренинговые группы. Очень много учреждений и служб, которые занимаются трудными случаями. Наша задача сканировать ситуацию и направлять людей в соответствующие службы, потому что со всеми случаями нам справиться невозможно.
Есть возможность получить услуги через больничную кассу, в частной практике. Но у нас есть этический кодекс: если я работаю в Акко, я не имею права принимать частным образом жителей города, могу работать только с жителями других городов. Это строго контролируется вплоть до лишения лицензии. Есть уголовная ответственность до двух лет лишения свободы при нарушении каких-то серьезных этических моментов, при причинении психологического, душевного ущерба некомпетентными, непрофессиональными действиями Это дает толчок и к профессиональному росту, и к самоконтролю, и к своим профессиональным действиям. Очень высокие требования к профессии. Лишний раз себя перепроверишь, обратишься к супервизору, посоветуешься, если сомневаешься. У психолога очень четкие границы. 

Я очень люблю свою профессию и могу бесконечно о ней говорить. 

— Хорошо, изменим тему. Насколько легко вы привыкли к жизни в другой стране?

— Молодость брала свое, все было интересно. Хотя это было не просто — чужая страна, другой климат. Мы еще попали в военную нестабильную ситуацию. Страна очень религиозная, но моей деятельности это практически не касается, хотя я работала в религиозных школах психологом, и это не просто, потому что то, что сказал раввин, непререкаемо и стоит выше твоего профессионального мнения.

— В России часто бываете?

— У меня здесь осталось много родственников, поэтому я приезжаю почти каждый год. Показываю детям Россию. У меня два сына — 5 и 10 лет. 

— Университет изменился за эти годы?

— Наш факультет начинался с нескольких помещений. Сейчас он превратился в институт, появилось много специализаций. Хочу пообщаться со своими преподавателями, получить консультацию по некоторым вопросам, узнать о новых наработках. Я искренне благодарна своему университету. 

Беседовала Татьяна Мостон
Фото Александры Карпушевой